четверг, 8 марта 2012 г.

С. В. Горюнков "Глобальный кризис как шанс поумнеть"



Заголовок предлагаемой работы — это переосмысленная с учетом текущей «злобы дня» пословица «Гром не грянет, мужик не перекрестится», где «грянувший гром» — глобальный кризис, а «мужик» — население Российской Федерации. «Перекреститься» — значит предпринять нечто, что обезопасит от «грянувшего грома». Но почему, спрашивается, «предпринять нечто» — значит именно «поумнеть»? Не потому ли, что «предпринять нечто» и потом не пожалеть о предпринятом — это и есть высший пилотаж в искусстве жить?


В работе рассматриваются актуальные вопросы изучения коллективной ментальности, социальных технологий и их идеологического обеспечения, предпосылочности мышления и структуры взаимопонимания, логики развития идей, зависимости этики от мировоззрения, теории и истории науки, смены мировоззренческой парадигмы.

Концепция работы: 
1 -- кризис, выдаваемый аналитиками и экспертами за финансово-экономический, является на самом деле кризисом нравственных устоев; 
2 -- наличие или отсутствие нравственных устоев производно от характера мировоззрения и логики его исторической изменчивости; 
3 -- анализ этой логики выводит на проблемную ситуацию в сфере гуманитарного знания; 
4 -- методологический разбор проблемной ситуации позволяет сделать выводы радикального прогностического свойства.

О доступности этой книги (пройдя по ссылкам) вы можете узнать здесь:

ОЗОН

Буквоед

СПб Дом Книги

Библио-Глобус

RainBook

Ладога-100

ВТП 24

Е5

Заголовок предлагаемой работы — это переосмысленная с учетом текущей «злобы дня» пословица «Гром не грянет, мужик не перекрестится», где «грянувший гром» — глобальный кризис, а «мужик» — население Российской Федерации. «Перекреститься» — значит предпринять нечто, что обезопасит от «грянувшего грома». Но почему, спрашивается, «предпринять нечто» — значит именно «поумнеть»? Не потому ли, что «предпринять нечто» и потом не пожалеть о предпринятом — это и есть высший пилотаж в искусстве жить?

СОДЕРЖАНИЕ
Часть I. ЧТО МЫ ИМЕЕМ5
«Каша в мозгах»5
Тест на взрослость7
Нравственная маниловщина10
«Лежачий полицейский» И
« Глухариное токованиe»16
Часть II. В ПОИСКАХ ТОЧКИ ОПОРЫ19
Почему нужно быть «хорошим»19
«Заповедник для духа»22
Нравственность по-советски24
«Учиться, учиться и ещё раз учиться»25
Вся ли наука научна?27
«Капкан» для духа28
Между «капканом» и «заповедником»30
Есть ли выход?31
Часть III. ТЕНДЕНЦИИ И ПЕРСПЕКТИВЫ34
Расколдование или заколдование?34
Имитация историзма40
«Зависание»-46
«Деньга из тумбочки», или «гематома сознания»47
«Говорящие обезьяны» 50
Язык символов52
Культурогенез как «чёрный ящик»55
Исчисление57
Матричный принцип59
Живая вселенная61
Биологическое время63
Метаязык мифов66
Инструкция но технике выживания68
Приложение 1: «ГордонКихот» про Аркаим72
Приложение 2: 0 сестрице Алёнушке, братце Иванушке и Яне Арлазорове77
Приложение 3: Археомодерн — вершина дугинской мысли82
Приложение 4: «Проект Россия» — очередная программа спасения страны90
Приложение 5:0 фильме «Тарас Бульба»96
Приложение 6: Пушкин и «норманистская» теорияЮЗ
Приложение 7: Книга о русском национализме105
Приложение 8: Приведёт ли нас право к правде?113


Часть I. ЧТО МЫ ИМЕЕМ
«КАША В МОЗГАХ»
Чем глубже вникаешь в аналитику по глобальному кризису, тем очевидней становится: никто не знает, что делать.
Не знать, что делать — это ещё не беда; нормальные люди, как заметил Сократ, чем больше знают, тем яснее понимают, что ничего не знают.
Беда приходит тогда, когда облечённые политической властью и академическими регалиями полузнайки начинают воображать, что знают об обществе всё.
Воображаемое, иллюзорное знание провоцирует полузнаек на немедленные решительные действия по «реформированию» всего, что им не нравится. А в итоге: «хотели как лучше, а получилось как всегда».
То же самое получается и у тех, кто берётся за наведение общественного порядка «снизу». В сегодняшнем обществе «политического спектакля» любые их инициативы, любые мыслимые сценарии общественно-значимого действия, не
санкционированные «сверху», реализуемы лишь в той мере, в какой они покрываются заранее известной погрешностью «правил игры в демократию».
По большому же счёту все они изначально предусмотрены, просчитаны и обезврежены соответствующими управленческими практиками, отводящими «низам» роль или «стада баранов», или «пушечного мяса», или «отвлекающей внимание массовки».
В этой ситуации, прежде чем решаться на
какое-либо общественно- значимое действие, нелишне задуматься: в какой мере наша решимость действовать, паша мотивация собственных действий — действительно наша? И в какой мере она — производное нашего воспитания и образования, влияния на нас национальной, социальной и профессиональной среды, политтехиологических экспериментов, промывки мозгов средствами массовой информации и других тому подобных вещей?
Речь идёт о настоятельной необходимости овладения культурой мышления. Не нам, сытым по горло сначала решительными действиями коммунистов в 1917
году, а затем такими же решительными действиями демократов в 1991-1993 годах, пренебрегать этой культурой. Когда она есть, мы перестаём быть куклами в чужих в руках, мы начинаем пони¬мать, что происходит с нами и вокруг нас. А когда культуры мышления нет — другие «понимают за нас».
По «другие» — это те же «мы», только наделённые властью. Поэтому будем говорить о нас.
Если за «демократические реформы» выдаётся и принимается замена одних неумных крайностей на противоположные: самоизоляции на проходной двор, а
запрещения частной инициативы на криминальные разборки и уголовщину, — то это приходится считать очень ярким про-явлением синдрома «каши в мозгах».
Если за «правовой порядок» выдаётся и принимается уникальная система беспредела под «крышеванием» закона, система массового «кидалова» людей по всем правилам юриспруденции, то это тоже приходится
считать очень ярким проявлением синдрома «каши в мозгах».
Если за «приобщение к мировой культуре» выдаётся и принимается разрушение собственной культуры, а за «свободу слова — полнейшая свобода от смысла слова, то это тоже ничто иное как очень яркое проявление синдрома «каши в мозгах».
Если во всём мире уже открыто смеются над болтовнёй о
«невидимой руке рынка», которая якобы сама всё устроит наилучшим образом, и только в России эта болтовня продолжает выдаваться и приниматься за «экономическое мышление», то это уже — беспрецедентно яркое про-явление синдрома «каши в мозгах».
Если страна в течение нескольких лет выплачивает по международным счетам свои многомиллиардные
(начиная с «царских») долги; если затем, получив небывало высокие прибыли от продажи углеводородов, она вкладывает их, под предлогом создания «резервного фонда», в развитие не своей, а чужой экономики;
если затем выясняется, что никакого «фонда» нет и что нужно снова залезать в многомиллиардные долги; если, наконец, всё это вместе взятое, происходящее на фоне исчерпания последних ресурсов прежней инфраструктуры и одновременного злобного поношения создавшей эту
инфраструктуру власти, выдаётся и принимается за «рыночную необходимость», за «условие вхождения в свободный мир» и за «приобщение к высшей форме цивилизованного существования», — то здесь уже нужно
говорить не просто о «каше в мозгах», но о «каше вместо мозгов».
«Наркотическая» зависимость от слов «социализм», «капитализм», «тоталитаризм», «демократия», «право», «рынок» и так далее — это вопиющее, неопровержимо
клиническое свидетельство о «каше вместо мозгов».
«Рабы слов» с «кашей вместо мозгов».
Кто-то возразит: «Не надо обобщать, не надо говорить за всех сразу. Были люди, которые всё знали, всё понимали и даже сопротивлялись этой дури».
Да, такие люди были. И сейчас они есть. Но факт остаётся фактом: дважды за  одно только XX столетие население нашей страны умудрилось разрушить до основания собственное жизнеустройство, сначала «проклятое самодержавие», затем «проклятый советский строй».
А ведь это означает, что на очереди — «режим проклятой демшизы».
«И слава Богу», — скажут радикалы из породы «вечных революционеров».
И вроде бы они правы. Действительно: зачем нам «демшиза»?
Но в забитых «кашей» мозгах шевелится смутное подозрение, что, справедливо презирая «демшизу» и одновременно оставаясь в плену вчерашних
(«революционных») представлений о способах построения идеального  общества, мы получим в результате слома своего очередного жизнеустройства какую-нибудь новую «шизу», ещё более неприглядную и  постыдную. И возникает сомнение: не лучше ли, прежде чем снова
торопиться проявлять «политическую активность» (про «бунт бессмысленный и беспощадный» даже думать не хочется), заняться сначала вычищением из мозгов «каши»?
Все недостатки общественного устройства, включая сюда
главнейший из них — социальный паразитизм — существуют только потому,  что господствующий в массовом сознании менталитет позволяет им существовать. И поэтому самая актуальная из всех стоящих сегодня перед нами задач — это задача повышения культуры собственного мышления.


ПРИЛОЖЕНИЕ 8

Приведёт ли нас право к правде?


Из "права" сегодня сделан культ; очень много говорится и пишется о нашем "правовом бескультурье", о том, что мы никогда не жили в на­стоящем "правовом обществе" и никогда не обладали развитым "право­вым самосознанием". С этим надо согласиться: действительно, в тех фор­мах, в которых "правовое общество" и "правовое самосознание" существуют на Западе, нам ни то ни другое до сих пор не знакомо. И это было бы очень плохо, даже трагично, - если бы общественные отноше­ния и в самом деле регулировались одним лишь "правом". Но, к счастью, в общественных отношениях существует и такая их сторона, которая "правом" принципиально не регулируется.


Выявить эту сторону легко: достаточно  сравнить мышление поклон­ников "чисто правовой культуры" с мышлением детей. Ребёнок, напри­мер, способен очень быстро усвоить ту истину, что каким бы сверзхзаконным правом па свою игрушку он ни обладал, по если мальчик, с которым он "водится", сильнее его да к тому же ещё и "плохой" (т. е. если он не воспитан в идеалах совести, справедливости и нравственнос­ти), то он эту игрушку всё равно отнимет. Поклонники же "чисто право­вой культуры" начали перестройку с того, что решили обойтись без      иде­алов (помнится, в конце восьмидесятых громко заявила о себе в качестве перестроечного манифеста статья "Идеалы или интересы?", где утверж­далась ценность для общества одних лишь отрегулированных на основе права "интересов"). А когда у подавляющего большинства таких
праволюбов отняли любимую игрушку - идеал социальной справедливости, они с видом оскорблённой невинности стали жаловаться: «Мы же не этого хотели, мы думали, что всё будет совсем по другому!» (в таком духе выступал по телевидению один известный петербургский кинорежиссёр). И это вовсе не случайная промашка поклонников "чисто пра­вовой культуры", а естественное следствие их идеологической ориенти­рованности "только на право". Идеалы же совести, справедливости и нравственности для них - не более чем досадная помеха на пути пост­роения в России "цивилизованного правового общества".


Между тем для традиционно русского образа мышления всегда ти­пично было как раз полнейшее отсутствие
иллюзий относительно "чистого права". Если заглянуть в древнерусские  летописи, то можно уви­деть, что слово, переводимое сегодня как "право", раньше звучало как "власть" или "воля". Такое понимание "права" гораздо
ближе к сути дела, чем нынешнее. В своей откровенно-циничной форме оно могло бы даже звучать по-бисмарковски: «Право - это юридически санкционирован­ная сила» (т.е.: кто сильнее, тот и устанавливает выгодные для себя "пра­вила игры"). Но цинизм был несвойственен русской культурноисторической традиции; это подтверждается тем определением "права", которое зафиксировано в словаре В. Даля: «Право - это власть и воля в услов­ных пределах».


"Условные же пределы" человеческому самовластью и самовольству задавали в русской традиции другие понятия - "правда" (с однокоренными ей "справедливостью" и
"праведностью") и неотделимые от неё "со­весть", "нравственность". На самостоятельную сущность "правды" как "истины, окрашенной совестным,  нравственным началом", указывает ши­рочайший круг источников по истории русской духовной культуры. Здесь и доправовые формулы юридических документов X века («да по­губит правду свою» - о нарушителе договора, не подпадающем под фор­мальное уголовное преследование), и приписываемый  Александру Не­вскому афоризм «не в силе Бог, а в правде», и памятники народного фольклора («Спор Правды с Кривдой», «Легенда о горе Судоме» и
др.). Даже такие русские пословицы, как "правда суда не боится", "правда не судима", "на правду нет суда" - ясно показывают, что "правда" и "право" всегда осознанно воспринимались нашими предками как несводимые
друг к другу понятия.


Хотя данные русского языка дают иногда повод к смешиванию "прав­ды" и "права" ("Русская Правда" -
сборник древнерусских законов; "стать на правду" - идти на суд; "правдовать" - начальствовать, управлять, су­дить да рядить и др.), по такое смешивание проистекает из обычной для древности идеи немыслимости суда без правды ("творить суд и правду", "судить по правде"). В этом убеждают и те языковые данные, которые указывают на "правду" как па независимое от "права", хотя и тесно с ним связанное, явление ("правда суда не боится", "правда песудима", "на прав­ду нет суда"). Наконец, существенно и то, что "правда" не обязательно выражается в языке, - её
достаточно интуитивно ощущать ("на правду нет слов").



"Право" же вне языкового выражения немыслимо. Оно, действитель­но, вырастает из потребности разъяснения и комментирования перестав­ших соответствовать реалиям жизни установлений. Его задача - регла­ментировать посредством единых для всех "правил игры" общественную жизнь и тем самым делать её приемлемой в плане безопасности, надёж­ности и предсказуемости. Но
успешно выполнять эту свою задачу на протяжении тысячелетий "праву" удавалось только лишь потому, что оно - бессознательно для самого себя -постоянно подпитывалось тра­диционной ценностью - интуитивно
воспринимаемой "правдой". К со­жалению, внешняя неочевидность такой подпитки породила иллюзию самодостаточности "права", а вслед за иллюзией
самодостаточности - и тенденцию к самопровозглашению "права" высшим и единственно ра­зумным регулятором общественных отношений. В рамках этой тенден­ции "право" стало отказывать в доверии абсолютно всем не
поддающимся формализации ценностям, и в первую очередь - интуитивно-ощущае­мой "правде" (именно о таком отказе свидетельствует известная форму­ла "разрешено всё, что не запрещено законом"). Но при
этом тут же об­наружилось, что "право", не подпитываемое "правдой", "совестью", "справедливостью", "нравственностью", поистине обречено делать фор­мально-юридические "правила игры" бессовестными и подлыми.


"Право без правды" - это выражение претензии на достигнутость ис­черпывающего знания об окружающей действительности и на возмож­ность положить это знание в основу регламентации всего человеческого жизнеустройства. То есть, это заведомо безнадёжная попытка втиснуть многомерную жизнь в ограниченный набор языковых формул. Ведь "пра­во" считается тем
развитей, чем больше в нём таких формул; по чем боль­ше в нём формул, тем больше возникает и противоречии между ними ("война законов"). И всеми этими противоречиями порождается повсед­невный абсурд
самонадеянного "права, игнорирующего правду".


А вот с "правдой" сложнее; "правда" - это до сих пор культурноисторическая загадка. Дело в том, что если отбросить третьестепенные смыс­лы слова "правда" (как союза "хотя", "конечно", или как синонима ут­верждений
"да", "так", "истинно", "согласен", "бесспорно"), то всё общее, что объединит остальные смыслы этого слова, окажется сводимо к пред­ставлению об "истине, включающей в себя как неотъемлемую составля­ющую нравственное начало" (что и делает эту истину отличной от
"ис­тины в формализованных языках" или от "истины в её юридической трактовке"). Такое представление о "правде" приложимо к самым раз­ным уровням бытия: от уровня мыслей, слов и дел отдельного человека до уровня языковой модели мира. Последний случай, указывающий на "правду" как на "принцип мироустройства" - самый интересный и в ис­торическом, и в мировоззренческом отношении, потому что о происхож­дении языковых
моделей мира современное историческое языкознание до сих пор имеет весьма туманные (и сомнительные в плане доказательности) представления.


От понимания "правды как принципа мироустройства" мы унасле­довали представление о невозможности жить без идеала. Отсюда - наше понимание "правды" как порядка, основанного на справедливости. От­сюда - такие смыслы слова "правда", которые указывают па максимум положительных человеческих качеств: на честность, на совесть и т.д. Отсюда же - тесная связь слова "правда" с такими определениями, как "святая", "сущая", "истинная". "Правда", действительно, мыслится в рус­ской языковой
традиции как нечто вроде духовного маяка или компаса; поэтому "за правду стоят", "за правду страдают", "за правду идут на пла­ху". Поступать же вопреки "правде" - значит обрекать себя на душев­ный дискомфорт ("правда
глаза колет") или даже на муки совести.


Отсюда же произрастает и традиционно-критическое отношение рус­ского человека к "чистому праву" ("закон что дышло, куда повернёшь - туда и вышло"). Но считаться с тем фактом, что нарушения формальной законности ухудшают качество повседневной общественной жизни, не­обходимо. Поэтому в русской истории вырабатывается, а в русской ли­тературе фиксируется уникальная модель отношения к жизни: "постра­дать за правду", - учитывающая одновременно требования и "правды", и "права". "Пострадать" - значит подчиниться "праву" (как "силе"); но за "правду", т.е. сохраняя связь "правды" с "правом". Самое ценное в этой модели - указание на
нерасторжимость "правды" и "права".


Но такая нерасторжимость означает, что невозможно одно поставить выше другого: "правду" выше "права" или "право" выше "правды", - пе­рекос в любую сторону всегда будет означать нарушение нерасторжи­мости, начало её
распада. Например, правовая идеология, возведённая в ранг высшего регулятора общественных отношений, неизбежно начи­нает обнаруживать свою принципиальную несовместимость с жизнью по совести, по нравственности.
Именно этим обстоятельством следует, видимо, объяснять тот факт, что страны современного мира, пытающи­еся сохранить под натиском "правовой культуры" свою ориентацию также и на традиционные духовные ценности,
являются сегодня глав­ными объектами политической клеветы, экономического шантажа и военной агрессии со стороны "цивилизованного" сообщества. Очень хорошо сказал об этом известный публицист С.Кара-Мурза: «У нас... идея права вытекала из правды. Что и называют
тоталитарным мышле­нием».


Разумеется, и культ "чистой правды" тоже имеет тенденцию скаты­ваться в иллюзию её самодостаточности. И обходится такая иллюзия обществу тоже недёшево:
подобно тому как "право без правды" превра­щается в изощрённо-подлую казуистику, так и "правда без права" вы­рождается - через начальный романтический период "робингудовщины" - в беспредельный бандитизм и в
словесный блуд его теоретического обоснования (в форме концепций "революционной целесообразности", "тождества произвола и божьего произволения" и т.д.). Поэтому един­ственная серьёзная альтернатива
"иллюзиям самодостаточности" обоего рода - это давно уже выстраданная нами культура синтеза правды и права. Хотя сама она в руки, конечно же, не упадёт. Заглянем, к приме­ру, в любую из отечественных энциклопедий, и
мы увидим, что понятию "права" там всегда посвящен внушительный раздел, а вот понятия "прав­ды" - фундаментальнейшего и необходимейшего для понимания сути русской истории - нет вообще.


Сегодняшнее "право" - это символ веры "цивилизованных" обществ (т.е. таких обществ, которые отказали в доверии интуитивно постигае­мо)! "правде"). "Правда"же стала сегодня уже не столько символом, сколько пережитком, веры "традициональных" обществ (т. е. таких об­ществ, где по исторической инерции всё ещё сохраняется в народном сознании связь традиционных духовных ценностей с исторически ме­няющимися "правилами игры"). Поэтому
соотношение "цивилизован­ности" и "традиционализма" сегодня - это соотношение агрессивного, подлеющего "права" и угасающей (уходящей в тайники человеческих душ) "правды". Однако не нужно воспринимать это
соотношение с обречён­ностью, потому что если излечиваются болезни тела, то почему на то же самое нельзя рассчитывать и в отношении болезней духа? Не забудем, что хотя истории как науки о жизни духа до сих пор и не существует, однако потребность в ней, как и предпосылки её появления в ближай­шем будущем, начинают заявлять о себе всё более настойчиво.


Важнейшей из таких предпосылок и должно явиться представление о том, что "правда" и "право" - это два тесно взаимосвязанных друг с другом регулятора
социальных отношений. Они не совпадают ни по природе ("правда" - понятие сущностное, а "право" - формальное), ни по функции ("правда" - цель, а "право" - средство достижения цели), ни по своим оперативным возможностям ("правда" принадлежит сфере стра­тегии, а "право" - сфере тактики). По все эти вместе взятые несовпаде­ния как раз и свидетельствуют о взаимодополнительности "правды" и "права", об их
необходимости друг другу: где нет "правды", там её не обеспечит никакое манипулирование "правом", а где нет "права" - там, в силу обычного человеческого неразумия, очень быстро будут затопта­ны и "правда", и
"совесть", и "нравственность".



ЦУП:  http://ruspravda-artel.livejournal.com/2641.html
http://artel-vorojea.blogspot.com/2012/02/blog-post_04.html
http://www.liveinternet.ru/users/4734837/post204825627/